?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
1941 год - взгляд снизу
scabon

"Записки инженера" Василия Эмильевича Спроге были опубликованы издательством "Русский Путь" (ISBN 5-85887-048-1, тираж 2000 экземпляров) в 1999-м году во "Всероссийской мемуарной библиотеке" Александра Солженицына, в 4-м томе серии "Наше недавнее", редактировавшейся Натальей Солженицыной. Первые десять томов этой серии можно скачать на сайте издателя.


В издании нет никаких биобиблиографических данных, даже не указано, когда и где эти "Записки" были написаны и публиковались ли они ранее, но на сайте Колумбийского университета сказано, что рукопись хранится в библиотеке университета и на ней написано "Цюрих, 1963".


Из текста следует, что Спроге поступил в Московский институт инженеров путей сообщения в 1913-м году. В 1917-м он принимал участие в политической борьбе, в том числе в ноябрьских боях в Москве, на стороне кадетов, потом был добровольцем в Белой армии. В марте 1920-го года ему, как и многим другим, не удалось эвакуироваться из Новороссийска и он попал в плен к красным. В плену он смог скрыть, что он был добровольцем, что, вероятно, спасло ему жизнь, и он был определён в рабочую команду. Благодаря бюрократической неразберихе ему удалось покинуть команду, скрыть свою службу в Белой армии и доучиться на инженера-путейца в Новочеркасске. На протяжении последующих 20 лет он работал советским инженером, в том числе на довольно заметных постах. Он не раз попадал в сложные ситуации, когда казалось, что его прошлое вот-вот раскроется, но каждый раз проносило.


Привожу отрывки из последней части "Записок", посвящённой 1941-м году:


Вскоре после 1 Мая я приехал [из Харькова] в Киев навестить [сына] Олега, которого мы не видели уже больше года. Была суббота. Я пошел в артиллерийское училище. Олега отпустили на короткое время переговорить со мной. Мы обнялись. Он возмужал и окреп. Сказал, что с занятиями справляется хорошо. Особое удовольствие ему доставляет верховая езда.


Я передал через него просьбу к начальству отпустить сына на целый день завтра, в воскресенье. Сообщил ему номер моей комнаты в гостинице “Европейская”.


Я сидел у себя в номере и нервничал: отпустят ли Олега? Вдруг я услышал тяжелые шаги и звяканье шпор в коридоре. Это был он. Его отпустили на целый день. Теперь мы сможем поговорить откровенно, без соглядателей. Я решил организовать этот вечер к полному удовольствию Олега. После того как я передал ему благословение и поцелуи тоскующей о нем [матери Олега] Верочки, он рассказал мне о своей жизни в училище. Сообщение было крайне интересно и до некоторой степени давало ключ к понимаю будущих событий.


Олег сказал:

-- Прежде всего имей в виду, папа, что по крайней мере треть моих товарищей по училищу так же ненавидит сталинистов и их прихвостней, как и я. Ни в каком случае нельзя считать, что больше трети преданы им. И это либо по глупости, либо из-за карьеры. Те, что посередине, малокультурные или легкомысленные люди, которые никогда ни над чем не задумывались. Успехи их в учении отвечают их умственному развитию. Над самыми простыми расчетами они потеют, глаза лезут у них на лоб.


В общем, мои отношения с товарищами и начальством хорошие. Но вот что интересно. Ты читаешь теперь в газетах об исторической дружбе русского и германского народов, о подвохах и подкопах англосаксонских капиталистов и плутократов. Все это маскарад! Вот уже несколько месяцев, как все изменилось. Наши политические комиссары насвистывают нас на немцев. Это явная подготовка к войне с Германией. Например, такой факт. До сих пор моя вторая военная специальность была английский переводчик. Теперь, несмотря на то что мой немецкий много хуже английского, меня сделали немецким переводчиком.


В таких разговорах мы провели день. Погода немного смилостивилась. Мы гуляли в Царском саду. Обедали в лучшем ресторане.


Поздно вечером мы расстались. Боже мой! Не думал я тогда, что вижу моего сына последний раз в жизни. В последние дни войны он был убит на фронте.


[...]


В начале июня я получил распоряжение правления треста из Москвы выехать к 10 июня в Минск по вызову белорусского Госплана в качестве консультанта треста по вопросам регулирования стока и устройства водохранилищ на территории Пинских болот. [...]


За несколько дней до отъезда я послал нашего агента для поручений взять мне билет в спальном вагоне до Минска. Отдавая билет, агент сказал:

-- Ну и трудно же было достать билет!

-- В чем дело? Почему? -- спросил я с удивлением.


Агент нагнулся ко мне и сказал шепотом:

-- Да все пассажирские поезда, идущие теперь на запад, полны военных, солдат и офицеров. В каждом поезде оставлен только один вагон для штатских, и то только для таких, у кого такие же командировки, как и у вас.


Вспомнив, что говорил Олег, мне стало ясно, что Советы потихоньку подготавливают нападение на “милого” союзника.


[...]


Было 22 июня 1941 года. Воскресенье. Рано утром, в 7 часов, я проснулся и сейчас же, как всегда, включил радио. В это время я всегда мог слушать на короткой волне лондонское Би-би-си. То, что я услышал, заставило меня броситься будить еще спящих Верочку и Нелли. Лондон сообщил, что сегодня ночью германские войска перешли границу и вторглись на территорию СССР.


Я переключил радио на советские станции -- обычная, набившая оскомину программа: доярки,  перевыполнившие план, хоровое пение красноармейского ансамбля, поющего о стране, "где так вольно дышит человек". Пока я вертел ручку настройки приемника, тщетно думая услышать советские сообщения о войне, Верочка взяла наши облигации советского займа и побежала в дежурную сберегательную кассу их заложить. Продажа, как известно, в Советах не допускалась. Эта операция ей удалась. Никто ничего не знал. На улицах было спокойно.


В 12 часов дня последовали обычные главные советские "Новости". Опять ничего! Но ведь я ясно и отчетливо слышал о войне из Лондона! Позже, после часа пополудни, передача была прервана обращением Председателя Совета Народных Комиссаров [1] В. М. Молотова. Только тогда впервые русский народ услышал о войне.


На следующий день [2] последовало заранее возвещенное обращение самого "великого вождя" народа И. В. Сталина. В этот раз все имеющие радио сидели за приемниками. Это было первое выступление Сталина по радио. Никто из нас никогда не слышал его голоса. Естественно, мы ждали его выступления, взволнованные и напряженные. То, что мы услышали, нас не разочаровало, но совсем по другой причине.


Первое, что мы услышали, было:

-- Буль-буль, буль-буль, буль-буль... Буль-буль! -- Это Сталин наливал из графина воду в стакан непосредственно перед микрофоном.


Дальше последовало:

-- Бы-ратья, сэ... сэстры... Буль-буль...

Сталин говорил с ярко, до карикатурности выраженным кавказским акцентом. Первые его слова можно было понять, но, чем дальше, тем непонятнее становилась его речь.


Реакция на сообщение “вождя” была всюду одинакова. На вопрос:

--Слышали ли вы речь товарища Сталина?

Отвечали обычно:

--Слышал, а вы?

Следовало подтверждение, сопровождаемое иногда подмигиванием, в зависимости от того, с кем велся разговор. Дальнейшие комментарии не требовались. Да они были бы и опасны.


После того, что мне говорил Олег, и того, что я видел по дороге в Минск, стало ясно, что один из “милых друзей” успел опередить другого.



Мы получили письмо от Олега. Он сообщил, что его произвели в лейтенанты, несмотря на то что до окончания курса ему оставалось еще два месяца. Он находится сейчас в конной артиллерии, участвовал уже несколько раз в боях. Писал о том, что у него шинель прострелена в нескольких местах, хотя он сам вышел без царапины. Формально тон писем был победоносный, но мы, по отдельным словам и выражениям, прекрасно понимали, что нам хотел сообщить сын.


Дальнейшими следствиями начала военных действий были: собрания служащих, негодующие речи и резолюции, принимаемые "единогласно", введение удлиненного рабочего дня согласно "единодушного требования всех трудящихся". Затем следовала запись еще не призванных в "добровольный" Всевобуч. Топанье на всех площадях добровольцев, вооруженных деревяшками. Победные реляции в газетах о викториях над “коварным” врагом. Отобрание у населения всех радиоприемников. Ловля “шпионов”.


[Спроге увольняют из Гидроэнергопроекта в связи с мобилизацией и сокращением штатов; он безуспешно ищет работу, так как в других учреждениях тоже сокращения. В конце июля его, по причинам, которых он так и не понял, опять берут на работу в Гидроэнергопроект.]


Увиденное в тресте удивило меня еще больше. Фактически техническая работа была полностью остановлена. Весь персонал посажен на приведение в порядок технических материалов, съемок, планов и пояснительных записок, составление описей и регистрацию их.



Сегодня город представлял странную картину. Все улицы были переполнены военными в форме НКВД. Шли слухи: Киев занят. Это был киевский НКВД.



Работа в тресте получила новый уклон. Началась неприкрытая подготовка к эвакуации. Материалы паковали в ящики.


Развитие событий шло ускоренным темпом. По слухам, была занята Полтава. На город делала налеты немецкая авиация. В тресте наступила новая фаза работ. Материалы перестали паковать в ящики. Вместо этого во дворе нашего харьковского”небоскреба”, Дома проектов, разложили костры и весь персонал поставили на, как ее шутя называли, “рваческую” работу.


Ко мне пришла старушка, домашняя работница у моих хороших знакомых, и просила дать ей какой-нибудь старый мужской костюм. Когда я спросил ее, для чего он ей понадобился, она сказала:

--Прибежал из армии мой племянник. Он бежит навстречу немцам. Говорит: надо спасать урожай. Немцы дают землю. Ему нужно штатское.


Мы получили письмо от Олега. Он писал откуда-то из окрестностей Таганрога. В письме, среди прочего, было написано: "Умоляю вас ни при каких условиях не менять вашего адреса."


Это надо было понимать как просьбу не эвакуироваться.


Верочка вдруг получила требование явиться на рытье окопов. Только путем больших усилий и немалой дозы bluff’а [3] мне удалось спасти ее от этого. При ее слабом сердце этот призыв стал бы для жены смертным приговором.


В тресте начали составлять списки сотрудников на эвакуацию. Р. П. Носова уже не было -- вскоре после моего назначения его мобилизовали. Он, оказывается, числился военным комиссаром высокого ранга.  Когда партийный секретарь Копелев, ведший списки по эвакуации, спросил меня, почему я до сих пор не записался, я ответил, что я здесь, в тресте, по совместительству и эвакуируюсь с Университетом. В Университете же заявил, что еду с трестом. В обоих местах вполне удовлетворились моим ответом. Наоборот, почувствовали, повидимому, облегчение: одним конкурентом меньше.


Вскоре в Гидроэнергопроекте не осталось совсем никого из партийных. Уехал и Волков, и секретарь партийной ячейки. Исчезли и другие рядовые коммунисты. Опасность принудительной эвакуации,  казалось, отпала. В городе, однако, циркулировали слухи, что при окончательном отходе коммунисты уводят с собой всех мужчин. Подсчитав пропускную способность ведущих на восток дорог, даже при условии движения по ним сплошных колонн, я убедился, что это невозможно. Для выполнения такой операции потребовалось бы 15-20 таких дорог, а их не было. Оставалась, однако, опасность персонального увода. Чтобы избежать этого, я заявил домовому управлению, что уезжаю в командировку. Сам же вечером ушел из дома и устроился у моего друга, доцента Щеткина. У него в доме тоже не знали о новом квартиранте. Когда немецкие войска подошли к предместью Харькова, Холодной Горе, я вышел из тайника и, придя поздно ночью домой, остался там.


На другой день, осторожно выглядывая из-за гардин, мы увидели, что на углу, напротив нашего дома, партизаны вырыли траншею и устроили пулеметное гнездо. В городе были слышны взрывы и догорали бушевавшие всю ночь пожары. Выглянув в окно после полудня, мы увидели, что партизаны исчезли. Траншея опустела.


Неужели освобождение от более чем двадцатилетнего рабства и тирании возможно и близко? С бьющимися сердцами мы выглядывали из окна. Вдруг -- что это? По улице бежал верблюд. Верблюд в Харькове? Это из зоологического сада, конечно! Наши наблюдения прервали звон и стук в парадную дверь. Первая мысль: партизаны! Что делать? К стуку присоединились голоса:

--Открывайте! Открывайте! Город занят немцами!

Это были Щеткины. Мы выбежали, обнимая и целуя их, радостно возбужденные.


Так закончился советский период нашей жизни. Только тот, кто испытал гнет и ужас коммунистического ига, может понять, что означало освобождение от него.


Но, увы, мы ошиблись. Это не был конец нашим злоключениям. За освобождением от большевиков последовало горькое разочарование в самих “освободителях”. Новые “коричневые” злодейства сменили прежние “красные”. Даже ужас угрожавшей нам голодной смерти в осажденном Харькове бледнеет перед тем, что творило “коричневое” управление.


За этим последовали потери близких и дорогих, всего имущества, болезненные разлуки, авантюрное бегство, бомбы и пожары в Берлине.


Наконец новое освобождение и опять “подвиги” теперь уже рузвельтовских “освободителей”, не ведающих, что творят. Принудительная “репатриация” беженцев от советского террора назад, к их рабовладельцам, выдача на расправу большевикам освобожденных Балтийских стран и Польши... Слава Богу, что это продолжалось только короткое время и глаза у "освободителей" открылись!


Все это тоже вопиет к небу, но, как сказал Киплинг:

"This is another story" -- "Это уже другая история."



[1] - на самом деле Молотов ещё в мае был на этом посту заменён Сталиным


[2] - на самом деле 3 июля


[3] - блеф

Tags:

  • 1
В 1944 году его как "превосходного знатока советской техники" привлекали по рекомендации Зоргенфрея к работе над Справочником Большевизма (который готовил Оперштаб Розенберга), в июле он ездил в Ратибор, но Справочник в итоге подготовить не успели.
Он работал тогда в Берлине на AEG как Wilhelm Sproge.

После войны я помню его фамилию в списках работавших на мюнхенский институт по изучению СССР.

Edited at 2015-04-13 07:01 am (UTC)


А почему "работал тогда в Берлине НА"? Для себя ничего? Без заработка?

Потому что русский язык требует такое использование предлога.
Я работаю на БМВ. Я работаю на ЗИЛе. Я работаю на Сименсе. Я работаю на заводе полимерной тары им. А.Г.Барабанцева.

Спасибо. Спроге пишет в главе о начале 1930-х годов (с. 455), что он "попал в Берлин в 1943 году. Поступил на службу в АЭГ."


Своевременная публикация. Ко дню возгонки культа Победы.

Хорошо бы читатели понимали, что режим при гауляйтерах отличается от администрирования вермахтом. При последнем существовала Локотская республика.

треть моих товарищей по училищу

Я, конечно, с подобными материалами не знаком. Но представляется, что это звучит явным преувеличением (или поздней фантазией?).
Сама возможность говорить с сыном, военным курсантом, на эти темы, кажется слегка сомнительной.
Редкое исключение?

Re: треть моих товарищей по училищу


Вы верите в то, что та война была Отечественной, когда до конца 41-го сдались в плен более 3 млн? Это численность всей тогдашней армии.

Re: треть моих товарищей по училищу

Вопрос о том, что население страны думает в условиях террора, весьма сложный. Опросы общественного мнения на тему "Что вы думаете о вожде советского народа великом Сталине?" не проводились :-)

Более того, бывает трудно понять, какой процент той или иной группы что думал даже в тех ситуациях, когда террора не было. Например, меньшевики-эмигранты в 1950-х годах долго между собой спорили о том, было ли во время Первой мировой войны большинство меньшевиков "оборонцами" или "интернационалистами".

Что касается anecdotal evidence о том, что в 1937-м году думали те или иные люди, то разброс большой. Историк и литературовед Яков Лурье, которому тогда было 16 лет, мне говорил, что он считал себя троцкистом: раз этот жуткий режим объявил троцкистов своими злейшими врагами, то, наверное, троцкисты правы, тем более, что ничего, кроме преподававшегося ему в школе марксизма, он тогда не знал. А психолог Лев Веккер, которому в 1937-м году исполнилось 19, мне говорил, что он Большой Террор вообще не заметил: ну, каких-то шпионов и вредителей арестовали и расстреляли, бывает. Всё нормально.

Вот тут ещё на эту тему -- http://scabon.livejournal.com/3883.html?thread=23851#t23851

Интересно о трети товарищей по училищу. Но непонятно, это реальные настроения или выдавание желаемого за действительное. Хотя в Киеве настроения, наверное, были менее советские чем в Питере или Москве.

Edited at 2015-04-13 07:48 am (UTC)

Интересно о трети товарищей по училищу

В свое время, я пытался раскрутить свою маму (чуть не загремевшую на фронт) о настроениях той эпохи.
Вполне вероятно, что были местности "менее советские". Даже, если не учитывать только что присоединенную Прибалтику и Закарпатье с Бессарабией.


К освещению вопроса:

- 1941 год — уроки и выводы. М.: Воениздат, 1992

- Ермолов И. Три года без Сталина. Оккупация: советские граждане между нацистами и большевиками. 1941–1944. М.Центрполиграф.2010

- Ковалев Б.H. Повседневная жизнь населения России в период нацистской оккупации. М.: Мол.гвардия. 2011.

- Зима В.Ф. Менталитет народов России в войне 1941–1945 годов. М.:ИРИ РАН,2000

Я бы тут выделил несколько моментов.

Во-первых, существует специфика мемуарной литературы: память со временем изменяет, путаются имена и даты, мемуарист, пусть даже подсознательно, пытается себя выставить в лучшем свете и т.д.

Во-вторых, мемуарист мог быть изначально не в курсе дела. Например, Спроге путает одного из руководителей большевистского переворота в Москве, а потом видного троцкиста, Николая Муралова (http://knowbysight.info/MMM/08209.asp) с его братом, наркомом земледелия РСФСР, Александром Мураловым (http://knowbysight.info/MMM/11989.asp). Вообще во всём, что касалось внутренних дел ВКП(б), Спроге явно разбирался слабо. О Сталине он первый раз услышал в конце 1926-го года, то есть через год после того, как тот официально стал первым лицом в партии.

В-третьих, существует проблема выборки. Вот, например, что Спроге пишет о начале Февральской революции:

"Начало революции в Москве я увидел с довольно необычного пункта наблюдения. Я был в тот день в кафе “Мюр и Мерелиз”. Это комфортабельное, уютное и недорогое кафе помещалось на седьмом этаже громадного универсального магазина, стоявшего на углу Театральной площади рядом с Большим театром. Услышав крики и шум, я подошел к окну, откуда открывался вид на всю Театральную и часть Вознесенской площади. Громадные толпы народа, запрудившие улицы, шли к Городской думе. Они несли какие-то транспаранты. Над головами развевались красные флаги.

Выйдя на улицу, я попытался пробраться домой. Повсюду такие же толпы стремились со всех концов города в центр. На одном из транспарантов я прочитал: “Да здравствует демократическая республика!” Я изумился и подумал: “Совсем ошалели! Куда хватили!”

В самом деле, такое требование в тот момент казалось совершенно несуразным. Широкие слои населения при всем своем недовольстве деятельностью Правительства, критикуя его, исходили из позиций лояльности к строю. Успешное ведение войны стояло на первом плане. Этим оправдывалось требование устранения чехарды в правительственных кругах. Самым радикальным желанием было, чтобы Государь, слабый и неустойчивый человек, не отвечающий требованиям момента, отрекся от власти и передал трон кому-нибудь более дееспособному. Таковым виделся Великий Князь Николай Николаевич. Считалось, что он спасет государство и укрепит трон. О свержении монархии и установлении республиканского строя никто не думал."

Вполне вероятно, что в кругах, в которых вращался Спроге -- путейцы были традиционно консервативны, о чём он сам рассказывает, и к кадетам он в 1917-м году примкнул только потому, что они были самой правой из жизнеспособных партий -- о "свержении монархии и установлении республиканского строя никто не думал", но в других кругах настроения могли быть совсем другими.

В-четвёртых, в условиях массового террора трудно определить, кто что думает. Возможно, что среди той трети сталинистов, о которой говорил Олег Спроге, были просто хорошо замаскировавшиеся люди.

Edited at 2015-04-13 03:56 pm (UTC)

из воспоминаний

испанца ("дети войны").

" И вот я натыкаюсь в своем тексте на такую примерно фразу: «Только благодаря заботам родного и любимого товарища Сталина, мудрого отца всех трудящихся, я смог…» Тут я посмотрел на руководителей (их было двое) и говорю:

— Я про Сталина читать не буду. Пропущу.

— В чем дело? Почему?

— Я Сталина плохо знаю, какой же он мне родной? И потом у меня есть отец, вот его я люблю. (Наверно, для убедительности, я им не сказал, что отца уже нет на свете.)

— Не говори глупости! Сталин всем нам отец. Это же символически говорится!

— Не важно! Я этого просто выговорить не могу. Да и не я это писал. Кто написал, не знаю. Противно. Или я про Сталина пропущу, или совсем читать не буду.

Они переглянулись, замялись, затем один из них прикрикнул:

— Ты здесь не один! Не порть передачу!

Поняв, по выражению лиц, что они все равно не отстанут, я положил «роль» на верстак, вышел из мастерской, побежал на третий этаж и спрятался там в одной из кабинок туалета. Рядом с лестницей была дверь на улицу, и я подумал, что искать меня будут на улице. "

http://detectivebooks.ru/book/30129214/?page=5

Очень интересно, спасибо.
Про настроения среди народа во время войны рассказывал мой отец (сам фронтовик, в 1944 попавший на фронт). В спокойной тыловой Казани.
Давно, еще в моем детстве показал как-то верхушку крыши в укромном уголке центрального городского парка. А потом объяснил- это особняк главврача татарского республиканского военкомата. Построил на взятки за откос от фронта. Его не ловили, потому что вся верхушка сама с его помощью отмазывала сыновей от фронта. Вся эта фигня, что добровольно рвались на фронт- чушь. Все жить хотели.

Существует довольно большое число свидетельств о степени эффективности советской пропаганды на рубеже 1930-1940-х годов, в основном в мемуаристике. Однако, увы, мемуары являются весьма специфическим источником, о чём я писал выше в комментариях.

В первую очередь стоит вопрос об их репрезентативности. Например, сравните то, что написал Спроге, со следующими воспоминаниями советского немца Герхарда Вольтера о его среде в 1940-м году (http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=1186):

"А ведь как хотелось попасть в Красную Армию, любовь к которой у нас была поистине безграничной! Вместе с парнями из нашего класса, подгоняемый ленью, торопился я расстаться со школой, чтобы надеть хрустящую новенькими ремнями курсантскую форму – предмет всеобщей гордости и зависти. Все мечтали стать неотразимыми лейтенантами с двумя «кубарями» в петлицах. Об опасности никто не думал: в кинофильмах, на которые мы нередко убегали с уроков, наша славная армия легко и бескровно крушила врага. ...

... тогда, в 40-м, пустели парты моих одноклассников, я же к своему удивлению, дальше медицинских комиссий так и не продвинулся. Прямо о причине моей задержки мне никто не говорил, очевидно, не желая горькой истиной отравить молодую душу. А я, сомневаясь, продолжал верить в несуществующую справедливость, упрямо бил в одну точку: во что бы то ни стало поступить в военное училище. И вот однажды, в конце 9-го класса, неулыбчивый «сухарь» Абб, тщетно пытавшийся научить нас немецкому языку, сказал мне наедине:

— Не теряйте зря времени, молодой человек. Заканчивайте среднюю школу. Это единственное, что Вам действительно может пригодиться.

Тут я впервые по-настоящему осознал, что значит быть немцем в стране, «где так вольно дышит человек»."

Возникает законный вопрос: кем описанная картина была более репрезентативна, Вольтером или Спроге? Можно предположить, что отчасти тут дело было в географии -- в Москве было так, а в Киеве сяк -- но это только предположение. Единственное, что мы можем с уверенностью сказать, это то, что существовал широкий спектр мнений -- см., например, то, что я выше писал о Лурье и Веккере (http://scabon.livejournal.com/3883.html?thread=24619#t24619) или, скажем, показания генерала Лукина (http://doc20vek.ru/node/1391).

Что же касается врачей, то да, некоторые из них очень неплохо устраивались при сталинском режиме. Например, один мой дальний родственник был кожновенерологом и у него в 1930-е годы была подпольная практика, в которой он принимал губернское начальство, чтобы ему не нужно было официально регистрировать свои венерические болезни. В материальном отношении семья жила по советским меркам очень хорошо, так как начальство закрывало глаза на их другие махинации, даже с золотом.

Edited at 2016-02-25 02:48 am (UTC)

  • 1