?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
1941 год - взгляд снизу
scabon

"Записки инженера" Василия Эмильевича Спроге были опубликованы издательством "Русский Путь" (ISBN 5-85887-048-1, тираж 2000 экземпляров) в 1999-м году во "Всероссийской мемуарной библиотеке" Александра Солженицына, в 4-м томе серии "Наше недавнее", редактировавшейся Натальей Солженицыной. Первые десять томов этой серии можно скачать на сайте издателя.


В издании нет никаких биобиблиографических данных, даже не указано, когда и где эти "Записки" были написаны и публиковались ли они ранее, но на сайте Колумбийского университета сказано, что рукопись хранится в библиотеке университета и на ней написано "Цюрих, 1963".


Из текста следует, что Спроге поступил в Московский институт инженеров путей сообщения в 1913-м году. В 1917-м он принимал участие в политической борьбе, в том числе в ноябрьских боях в Москве, на стороне кадетов, потом был добровольцем в Белой армии. В марте 1920-го года ему, как и многим другим, не удалось эвакуироваться из Новороссийска и он попал в плен к красным. В плену он смог скрыть, что он был добровольцем, что, вероятно, спасло ему жизнь, и он был определён в рабочую команду. Благодаря бюрократической неразберихе ему удалось покинуть команду, скрыть свою службу в Белой армии и доучиться на инженера-путейца в Новочеркасске. На протяжении последующих 20 лет он работал советским инженером, в том числе на довольно заметных постах. Он не раз попадал в сложные ситуации, когда казалось, что его прошлое вот-вот раскроется, но каждый раз проносило.


Привожу отрывки из последней части "Записок", посвящённой 1941-м году:


Вскоре после 1 Мая я приехал [из Харькова] в Киев навестить [сына] Олега, которого мы не видели уже больше года. Была суббота. Я пошел в артиллерийское училище. Олега отпустили на короткое время переговорить со мной. Мы обнялись. Он возмужал и окреп. Сказал, что с занятиями справляется хорошо. Особое удовольствие ему доставляет верховая езда.


Я передал через него просьбу к начальству отпустить сына на целый день завтра, в воскресенье. Сообщил ему номер моей комнаты в гостинице “Европейская”.


Я сидел у себя в номере и нервничал: отпустят ли Олега? Вдруг я услышал тяжелые шаги и звяканье шпор в коридоре. Это был он. Его отпустили на целый день. Теперь мы сможем поговорить откровенно, без соглядателей. Я решил организовать этот вечер к полному удовольствию Олега. После того как я передал ему благословение и поцелуи тоскующей о нем [матери Олега] Верочки, он рассказал мне о своей жизни в училище. Сообщение было крайне интересно и до некоторой степени давало ключ к понимаю будущих событий.


Олег сказал:

-- Прежде всего имей в виду, папа, что по крайней мере треть моих товарищей по училищу так же ненавидит сталинистов и их прихвостней, как и я. Ни в каком случае нельзя считать, что больше трети преданы им. И это либо по глупости, либо из-за карьеры. Те, что посередине, малокультурные или легкомысленные люди, которые никогда ни над чем не задумывались. Успехи их в учении отвечают их умственному развитию. Над самыми простыми расчетами они потеют, глаза лезут у них на лоб.


В общем, мои отношения с товарищами и начальством хорошие. Но вот что интересно. Ты читаешь теперь в газетах об исторической дружбе русского и германского народов, о подвохах и подкопах англосаксонских капиталистов и плутократов. Все это маскарад! Вот уже несколько месяцев, как все изменилось. Наши политические комиссары насвистывают нас на немцев. Это явная подготовка к войне с Германией. Например, такой факт. До сих пор моя вторая военная специальность была английский переводчик. Теперь, несмотря на то что мой немецкий много хуже английского, меня сделали немецким переводчиком.


В таких разговорах мы провели день. Погода немного смилостивилась. Мы гуляли в Царском саду. Обедали в лучшем ресторане.


Поздно вечером мы расстались. Боже мой! Не думал я тогда, что вижу моего сына последний раз в жизни. В последние дни войны он был убит на фронте.


[...]


В начале июня я получил распоряжение правления треста из Москвы выехать к 10 июня в Минск по вызову белорусского Госплана в качестве консультанта треста по вопросам регулирования стока и устройства водохранилищ на территории Пинских болот. [...]


За несколько дней до отъезда я послал нашего агента для поручений взять мне билет в спальном вагоне до Минска. Отдавая билет, агент сказал:

-- Ну и трудно же было достать билет!

-- В чем дело? Почему? -- спросил я с удивлением.


Агент нагнулся ко мне и сказал шепотом:

-- Да все пассажирские поезда, идущие теперь на запад, полны военных, солдат и офицеров. В каждом поезде оставлен только один вагон для штатских, и то только для таких, у кого такие же командировки, как и у вас.


Вспомнив, что говорил Олег, мне стало ясно, что Советы потихоньку подготавливают нападение на “милого” союзника.


[...]


Было 22 июня 1941 года. Воскресенье. Рано утром, в 7 часов, я проснулся и сейчас же, как всегда, включил радио. В это время я всегда мог слушать на короткой волне лондонское Би-би-си. То, что я услышал, заставило меня броситься будить еще спящих Верочку и Нелли. Лондон сообщил, что сегодня ночью германские войска перешли границу и вторглись на территорию СССР.


Я переключил радио на советские станции -- обычная, набившая оскомину программа: доярки,  перевыполнившие план, хоровое пение красноармейского ансамбля, поющего о стране, "где так вольно дышит человек". Пока я вертел ручку настройки приемника, тщетно думая услышать советские сообщения о войне, Верочка взяла наши облигации советского займа и побежала в дежурную сберегательную кассу их заложить. Продажа, как известно, в Советах не допускалась. Эта операция ей удалась. Никто ничего не знал. На улицах было спокойно.


В 12 часов дня последовали обычные главные советские "Новости". Опять ничего! Но ведь я ясно и отчетливо слышал о войне из Лондона! Позже, после часа пополудни, передача была прервана обращением Председателя Совета Народных Комиссаров [1] В. М. Молотова. Только тогда впервые русский народ услышал о войне.


На следующий день [2] последовало заранее возвещенное обращение самого "великого вождя" народа И. В. Сталина. В этот раз все имеющие радио сидели за приемниками. Это было первое выступление Сталина по радио. Никто из нас никогда не слышал его голоса. Естественно, мы ждали его выступления, взволнованные и напряженные. То, что мы услышали, нас не разочаровало, но совсем по другой причине.


Первое, что мы услышали, было:

-- Буль-буль, буль-буль, буль-буль... Буль-буль! -- Это Сталин наливал из графина воду в стакан непосредственно перед микрофоном.


Дальше последовало:

-- Бы-ратья, сэ... сэстры... Буль-буль...

Сталин говорил с ярко, до карикатурности выраженным кавказским акцентом. Первые его слова можно было понять, но, чем дальше, тем непонятнее становилась его речь.


Реакция на сообщение “вождя” была всюду одинакова. На вопрос:

--Слышали ли вы речь товарища Сталина?

Отвечали обычно:

--Слышал, а вы?

Следовало подтверждение, сопровождаемое иногда подмигиванием, в зависимости от того, с кем велся разговор. Дальнейшие комментарии не требовались. Да они были бы и опасны.


После того, что мне говорил Олег, и того, что я видел по дороге в Минск, стало ясно, что один из “милых друзей” успел опередить другого.



Мы получили письмо от Олега. Он сообщил, что его произвели в лейтенанты, несмотря на то что до окончания курса ему оставалось еще два месяца. Он находится сейчас в конной артиллерии, участвовал уже несколько раз в боях. Писал о том, что у него шинель прострелена в нескольких местах, хотя он сам вышел без царапины. Формально тон писем был победоносный, но мы, по отдельным словам и выражениям, прекрасно понимали, что нам хотел сообщить сын.


Дальнейшими следствиями начала военных действий были: собрания служащих, негодующие речи и резолюции, принимаемые "единогласно", введение удлиненного рабочего дня согласно "единодушного требования всех трудящихся". Затем следовала запись еще не призванных в "добровольный" Всевобуч. Топанье на всех площадях добровольцев, вооруженных деревяшками. Победные реляции в газетах о викториях над “коварным” врагом. Отобрание у населения всех радиоприемников. Ловля “шпионов”.


[Спроге увольняют из Гидроэнергопроекта в связи с мобилизацией и сокращением штатов; он безуспешно ищет работу, так как в других учреждениях тоже сокращения. В конце июля его, по причинам, которых он так и не понял, опять берут на работу в Гидроэнергопроект.]


Увиденное в тресте удивило меня еще больше. Фактически техническая работа была полностью остановлена. Весь персонал посажен на приведение в порядок технических материалов, съемок, планов и пояснительных записок, составление описей и регистрацию их.



Сегодня город представлял странную картину. Все улицы были переполнены военными в форме НКВД. Шли слухи: Киев занят. Это был киевский НКВД.



Работа в тресте получила новый уклон. Началась неприкрытая подготовка к эвакуации. Материалы паковали в ящики.


Развитие событий шло ускоренным темпом. По слухам, была занята Полтава. На город делала налеты немецкая авиация. В тресте наступила новая фаза работ. Материалы перестали паковать в ящики. Вместо этого во дворе нашего харьковского”небоскреба”, Дома проектов, разложили костры и весь персонал поставили на, как ее шутя называли, “рваческую” работу.


Ко мне пришла старушка, домашняя работница у моих хороших знакомых, и просила дать ей какой-нибудь старый мужской костюм. Когда я спросил ее, для чего он ей понадобился, она сказала:

--Прибежал из армии мой племянник. Он бежит навстречу немцам. Говорит: надо спасать урожай. Немцы дают землю. Ему нужно штатское.


Мы получили письмо от Олега. Он писал откуда-то из окрестностей Таганрога. В письме, среди прочего, было написано: "Умоляю вас ни при каких условиях не менять вашего адреса."


Это надо было понимать как просьбу не эвакуироваться.


Верочка вдруг получила требование явиться на рытье окопов. Только путем больших усилий и немалой дозы bluff’а [3] мне удалось спасти ее от этого. При ее слабом сердце этот призыв стал бы для жены смертным приговором.


В тресте начали составлять списки сотрудников на эвакуацию. Р. П. Носова уже не было -- вскоре после моего назначения его мобилизовали. Он, оказывается, числился военным комиссаром высокого ранга.  Когда партийный секретарь Копелев, ведший списки по эвакуации, спросил меня, почему я до сих пор не записался, я ответил, что я здесь, в тресте, по совместительству и эвакуируюсь с Университетом. В Университете же заявил, что еду с трестом. В обоих местах вполне удовлетворились моим ответом. Наоборот, почувствовали, повидимому, облегчение: одним конкурентом меньше.


Вскоре в Гидроэнергопроекте не осталось совсем никого из партийных. Уехал и Волков, и секретарь партийной ячейки. Исчезли и другие рядовые коммунисты. Опасность принудительной эвакуации,  казалось, отпала. В городе, однако, циркулировали слухи, что при окончательном отходе коммунисты уводят с собой всех мужчин. Подсчитав пропускную способность ведущих на восток дорог, даже при условии движения по ним сплошных колонн, я убедился, что это невозможно. Для выполнения такой операции потребовалось бы 15-20 таких дорог, а их не было. Оставалась, однако, опасность персонального увода. Чтобы избежать этого, я заявил домовому управлению, что уезжаю в командировку. Сам же вечером ушел из дома и устроился у моего друга, доцента Щеткина. У него в доме тоже не знали о новом квартиранте. Когда немецкие войска подошли к предместью Харькова, Холодной Горе, я вышел из тайника и, придя поздно ночью домой, остался там.


На другой день, осторожно выглядывая из-за гардин, мы увидели, что на углу, напротив нашего дома, партизаны вырыли траншею и устроили пулеметное гнездо. В городе были слышны взрывы и догорали бушевавшие всю ночь пожары. Выглянув в окно после полудня, мы увидели, что партизаны исчезли. Траншея опустела.


Неужели освобождение от более чем двадцатилетнего рабства и тирании возможно и близко? С бьющимися сердцами мы выглядывали из окна. Вдруг -- что это? По улице бежал верблюд. Верблюд в Харькове? Это из зоологического сада, конечно! Наши наблюдения прервали звон и стук в парадную дверь. Первая мысль: партизаны! Что делать? К стуку присоединились голоса:

--Открывайте! Открывайте! Город занят немцами!

Это были Щеткины. Мы выбежали, обнимая и целуя их, радостно возбужденные.


Так закончился советский период нашей жизни. Только тот, кто испытал гнет и ужас коммунистического ига, может понять, что означало освобождение от него.


Но, увы, мы ошиблись. Это не был конец нашим злоключениям. За освобождением от большевиков последовало горькое разочарование в самих “освободителях”. Новые “коричневые” злодейства сменили прежние “красные”. Даже ужас угрожавшей нам голодной смерти в осажденном Харькове бледнеет перед тем, что творило “коричневое” управление.


За этим последовали потери близких и дорогих, всего имущества, болезненные разлуки, авантюрное бегство, бомбы и пожары в Берлине.


Наконец новое освобождение и опять “подвиги” теперь уже рузвельтовских “освободителей”, не ведающих, что творят. Принудительная “репатриация” беженцев от советского террора назад, к их рабовладельцам, выдача на расправу большевикам освобожденных Балтийских стран и Польши... Слава Богу, что это продолжалось только короткое время и глаза у "освободителей" открылись!


Все это тоже вопиет к небу, но, как сказал Киплинг:

"This is another story" -- "Это уже другая история."



[1] - на самом деле Молотов ещё в мае был на этом посту заменён Сталиным


[2] - на самом деле 3 июля


[3] - блеф

Tags:

  • 1
Я бы тут выделил несколько моментов.

Во-первых, существует специфика мемуарной литературы: память со временем изменяет, путаются имена и даты, мемуарист, пусть даже подсознательно, пытается себя выставить в лучшем свете и т.д.

Во-вторых, мемуарист мог быть изначально не в курсе дела. Например, Спроге путает одного из руководителей большевистского переворота в Москве, а потом видного троцкиста, Николая Муралова (http://knowbysight.info/MMM/08209.asp) с его братом, наркомом земледелия РСФСР, Александром Мураловым (http://knowbysight.info/MMM/11989.asp). Вообще во всём, что касалось внутренних дел ВКП(б), Спроге явно разбирался слабо. О Сталине он первый раз услышал в конце 1926-го года, то есть через год после того, как тот официально стал первым лицом в партии.

В-третьих, существует проблема выборки. Вот, например, что Спроге пишет о начале Февральской революции:

"Начало революции в Москве я увидел с довольно необычного пункта наблюдения. Я был в тот день в кафе “Мюр и Мерелиз”. Это комфортабельное, уютное и недорогое кафе помещалось на седьмом этаже громадного универсального магазина, стоявшего на углу Театральной площади рядом с Большим театром. Услышав крики и шум, я подошел к окну, откуда открывался вид на всю Театральную и часть Вознесенской площади. Громадные толпы народа, запрудившие улицы, шли к Городской думе. Они несли какие-то транспаранты. Над головами развевались красные флаги.

Выйдя на улицу, я попытался пробраться домой. Повсюду такие же толпы стремились со всех концов города в центр. На одном из транспарантов я прочитал: “Да здравствует демократическая республика!” Я изумился и подумал: “Совсем ошалели! Куда хватили!”

В самом деле, такое требование в тот момент казалось совершенно несуразным. Широкие слои населения при всем своем недовольстве деятельностью Правительства, критикуя его, исходили из позиций лояльности к строю. Успешное ведение войны стояло на первом плане. Этим оправдывалось требование устранения чехарды в правительственных кругах. Самым радикальным желанием было, чтобы Государь, слабый и неустойчивый человек, не отвечающий требованиям момента, отрекся от власти и передал трон кому-нибудь более дееспособному. Таковым виделся Великий Князь Николай Николаевич. Считалось, что он спасет государство и укрепит трон. О свержении монархии и установлении республиканского строя никто не думал."

Вполне вероятно, что в кругах, в которых вращался Спроге -- путейцы были традиционно консервативны, о чём он сам рассказывает, и к кадетам он в 1917-м году примкнул только потому, что они были самой правой из жизнеспособных партий -- о "свержении монархии и установлении республиканского строя никто не думал", но в других кругах настроения могли быть совсем другими.

В-четвёртых, в условиях массового террора трудно определить, кто что думает. Возможно, что среди той трети сталинистов, о которой говорил Олег Спроге, были просто хорошо замаскировавшиеся люди.

Edited at 2015-04-13 03:56 pm (UTC)

Да, интересно.


/Широкие слои населения при всем своем недовольстве деятельностью Правительства, критикуя его, исходили из позиций лояльности к строю. Успешное ведение войны стояло на первом плане. /

Это - факт. Жаль, что редко приводится.

Успешное ведение войны стояло на первом плане.

Да. Это сомнительно.
Понятно, что первые дни "патриотический угар" охватывает почти все "темное население".
Но с появлением реальных лишений, умерших на войне и т.д., война радовать перестает.

Вспоминается что-то о саботажах (?) или проблемах ж/д транспорта при воинских поставках (?).

  • 1